Одним из наиболее распространённых приёмов современной буржуазной американской, английской и западногерманской буржуазной историографии является замалчивание прогрессивной, демократической, революционной традиции в жизни германского народа. Историю германской общественно-политической мысли изображают как собрание "благонамеренных" сочинений, которые воспевают феодальный и капиталистический гнёт, прославляют угнетателей народа, призывают народ смириться с режимом насилия и рабства.

Ещё Энгельс писал, что немецкий народ, как и другие народы, имеет свою революционную традицию: "Было время... когда у немецких крестьян и плебеев зарождались идеи и планы, которые достаточно часто приводят в содрогание и ужас их потомков"1 . Энгельс имел в виду крестьянскую войну 1525 года. Однако и в последующее время в Германии были массовые крестьянские восстания и народные движения, существовала передовая общественно-политическая мысль, представлявшая интересы народных масс и выражавшая протест народных масс против господствующего строя и их стремление к лучшему будущему. Произведения, отражавшие чаяния народных масс, в частности коммунистические утопии, игнорировались немецкой буржуазной историографией. Более того, даже в марксистской исторической литературе можно встретить взгляд, будто в XVIII в. коммунистические утопии процветали лишь во "Франции и отчасти в Англии и совсем отсутствовали в Германии.

Этот взгляд глубоко ошибочен. И в Германии в конце XVIII в. были произведения, выражавшие гневный протест против существующих социальных порядков и отражавшие мечту народа об избавлении от эксплуатации, голода и бесправия. Среди них особый интерес представляют две социальные утопии, вышедшие в 1792 году. Первая принадлежала перу Фрёлиха и вышла в Берлине под заглавием "О человеке и об его условиях жизни"2 , вторая была написана Цигенхагеном и вышла в Гамбурге под сложным заглавием в духе того времени: "Учение о правильном отношении к божьим творениям и о всеобщем человеческом счастье, которого можно достигнуть лишь через общественное введение этого учения". Книга была иллюстрирована гравюрами Д. Ходовецкого и содержала в себе кантату, сочинённую В. А. Моцартом3 .

Обе эти книги не привлекли внимания исследователей. О книге Цигенхагена, насколько нам известно, не было никаких упоминаний ни в литературе и периодической прессе того времени, ни в последующих исследованиях по истории Германии и истории немецкой общественной мысли. О книге Фрёлиха появилась рецензия вскоре после её выхода в свет в одной из немецких газет4 . Её отметил известный немецкий писатель и революционер Георг Форстер, которому она попалась в руки летом 1793 г. в Париже. "Это хорошая немецкая книга, которая доставила мне большую радость, - писал Форстер жене. - Это редкий продукт нашего времени, произведение молодого, но правильно мыслящего и чувствующего человека"5 . Затем на протяжении более ста лет книга Фрёлиха также была забыта.

Жорес, изучая сочинения и переписку Г. Форстера, наткнулся на приведённое выше упоминание о книге Фрёлиха и обратил на него внимание Э. Бернштейна. Последний в 1902 г. опубликовал небольшой отрывок из сочинения Фрёлиха (15 страниц из 258), снабдив его своим предисловием6 . Однако Бернштейн не установил имени автора сочинения и дал совершенно неудовлетворительный комментарий к самому сочинению. Следуя господствовавшему в буржуазной исторической литературе взгляду на немецкую политическую литературу, он изобразил Фрёлиха мыслителем, оторванным от немецкой почвы, лишь повторяющим идеи французских утопических социалистов своего времени.

Между тем книги Фрёлиха и Цигенхагена, давно ставшие библиографической

1 Ф. Энгельс. Крестьянская война в Германии. М. 1952, стр. 19.

2 C. W. Frolich. Ober den Menschen und seine Verhaltnisse. Berlin. Frankesche Buchbandlung. 1792. 258 S. Второе издание вышло там же в 1800 году. Мы пользуемся фотокопией с первого издания. Книга Фрёлиха была опубликована анонимно. Фамилия её автора раскрыта в справочнике Kayser. Vollstandiges Bucher-Lexikon. Leipzig. 1848. Bd. IV, S. 83; см. также Meusel. Das gelehrte Teutschland. Bd. XIII Lemgo. 1808, S, 421; Goedeke. Grundriss zur Geschichte der deutschen Dichtung. Bd. VII. Dresden. S. 410.

3 F. N. Ziegenhagen. Lehre vom richtigen Verhaltniss zu den Schopfungswerken u. die durch offentliche Einfuhrung derselben allein zu bewurkende allgemeine Menschenbegluckung. Mit acht Kupfern von D. Chodowiecki u. einer Musik von W. A. Mozart. Hamburg. 1792, 633 S. Второе издание вышло там же анонимно под заглавием "Physidicaeologia" в 1794 году. Третье издание вышло под фамилией автора без указания места издания в 1799 году. Мы пользуемся фотокопией с 3-го издания. Фотокопии книг, Фрёлиха и Цигенхагена любезно предоставлены нам академиком В. П. Волгиным.

4 "Allgemeine Literaturzeitung". 1793. I. April.

5 G. Forster. Sammtliche Schriften. Bd. IX. Leipzig. 1843. S. 55 - 56.

6 Documente des Sozialismus. Bd. I. Berlin. 1902, S. 114 - 131.

стр. 90
редкостью, имеют важное значение для познания истории немецкой освободительной мысли и заслуживают внимательного изучения.

*

Автор первого из этих сочинений - Фрёлих, землевладелец в Шарфенбрюкке, около Трауэнбритцена (округ Бельциг-Потсдам, Бранденбург). Он мог быть мелким помещиком, но мог быть и крестьянином, имевшим наследственное владение. Как раз в провинции Бранденбург чаще всего встречались крестьяне - владельцы имений или наследственные ласситы. В редких благоприятных случаях сыновья таких крестьян получали образование. В предисловии к своему памфлету Фрёлих указывает, что, не принадлежа к литературной и учёной среде и будучи свободным от литературных и иных традиций, которые часто сковывают мысль, лишают её непосредственности и свежести, он стоит ближе к жизни и современности, чем немецкие учёные, оторванные от практической жизни. Но, бесспорно, автор памфлета был образованным человеком; он хорошо знал не только современную ему немецкую литературу, но и был злаком с французскими коммунистическими и эгалитарными теориями XVIII века. В одном месте своего сочинения Фрёлих упоминает Руссо. Весь комплекс его идей: и рационализм, и учение об естественном праве человека, и мысли о воспитании и о роли религии, и взгляды на брак, на роскошь, на собственность и многое другое - всё это роднит Фрёлиха с французскими социалистами-утопистами. Однако Фрёлиха нельзя ?назвать подражателем Руссо. Он был немецким социальным мыслителем, который тяжело переживал бедственное положение близкого ему крестьянства и пытался приложить передовые идеи своего времени к окружавшей его мрачной действительности. С этой стороны его памфлет представляет наибольший интерес.

Автор второго сочинения, Цигенхаген, родился в 1753 г. в Страсбурге в немецкой состоятельной купеческой семье7 . В возрасте 24 лет он жил в Седане, где у него была суконная фабрика8 . Непосредственная связь Цигенхагена с Францией не подлежит сомнению. Однако наиболее тесно он был связан с Гамбургом. Он долго жил в этом городе, и потому все исследователи называют его "гамбургским купцом". Здесь он и выпустил в 1792 г. свою единственную книгу с изложением учения о человеке и обществе. В дальнейшем он переехал в Штейнталь около Страсбурга, где сделал попытку осуществить выработанную им программу социального переустройства и с этой целью основал колонию на принципе общности имущества и "естественной жизни". К сожалению, об этой колонии у нас нет никаких сведений. Конец Цигенхагена был трагичен: потеряв всё своё большое состояние, он в 1806 г. покончил жизнь самоубийством.

Духовный облик Цигенхагена вырисовывается для нас яснее, чем его биография. Это был образованный, просвещённый человек, воспитанный на передовых идеях французской литературы, проникнутый протестантским рационализмом немецкой буржуазии и французским механистическим материализмом XVIII века. Цигенхаген также не был профессиональным учёным или литератором. Он был близок к жизни, активен и упорен; и теоретическая истина имела для него значение только при условии её осуществления на практике.

Чтобы лучше понять воззрения Фрёлиха и Цигенхагена, необходимо вспомнить обстановку, сложившуюся в те годы в Германии. В немецкой дворянской и буржуазной историографии тщательно затушёвывается истинное положение народных масс в Пруссии в годы царствования Фридриха II и в первые годы царствования Фридриха-Вильгельма II. В ней проводится мысль, будто Фридрих II вводил аграрные реформы "в интересах крестьянских масс", защищая их от юнкерского гнёта. В действительности, однако, именно в царствование Фридриха II дворянство закрепило за собой все свои привилегии, а нужда крестьян достигла предела. Даже в официальном отчёте 1789 г. о положении наиболее благополучного слоя сельского населения - бранденбургских домениальных крестьян - говорится: "Их повинности не только не покрываются доходом, но из подсчета доходов нельзя понять, как крестьянин может существовать"9 . Попытки прусского правительства в некоторой степени урегулировать взаимоотношения крестьян и помещиков и в первую очередь нормировать рабочее время крестьян объясняются военно-политическими соображениями, необходимостью обеспечить приток солдат в армию и снабжение её хлебом. Но эти попытки ни к чему не привели, так как правительство наткнулось на резкое противодействие дворянства. Король отступил, приказав кабинету "бережно" действовать в отношении дворянства.

70 - 80-е годы XVIII в. были временем нового подъёма крестьянского движения в стране. В голодные годы - 1770 - 1771 - против помещиков выступали крестьяне восточнее Эльбы10 , а в 1780 и 1783 гг. происходили открытые восстания во многих частях Германии, особенно в Силезии. Крестьянские восстания поднялись с новой силой к востоку от Эльбы и в Силезии в 1785 г.11 с приходом на трон Фридриха-Вильгельма II, который ввёл шпицрутены для крестьян. В 1791 - 1792 гг. крестьянские волнения прокатились по всей Пруссии, а в Силезии они происходили одновременно с восстанием ткачей. Все выступления кре-

7 O. Jahn. W. A. Mozart. Leipzig. 1855, S. 115.

8 "Die Briefe Leopold Mozarts". Bd. I. Munchen. 1914, S. 267.

9 См. Knapp. Bauernbefreiung und der Ursprung der Landarbeiter in den alteren Theilen Preussens. Theil I. Leipzig. 1887, S. 75.

10 Hintze. Zur Agrarpolitik Friedrichs des Grossen. Berlin. 1898, S. 289.

11 Ziekursch. Hundert Jahre schlesischer Agrargeschichte. Breslau. 1915, S. 203.

стр. 91
стьян жестоко подавлялись военной силой. В памфлете Фрёлиха, появившемся в это время, слышны отголоски этих событий.

Гамбург, где жил Цигенхаген, был в ту пору крупным европейским портом, одним из важнейших торговых центров мира.

В основном город посреднической торговли, Гамбург имел и свою хорошо развитую промышленность. Корабельные верфи Гамбурга уступали только голландским. Ранние капиталистические формы рассеянной и объединённой мануфактуры, носившие в XVIII в. название "фабрик", имелись в Гамбурге в текстильном, табачном и сапожном производствах, а также в пекарнях, бойнях и конфекционном деле. Во всех этих областях производства было занято большое количество сезонных рабочих.

В конце XVIII в. в связи с ростом торговли и переходом промышленности к новым, капиталистическим формам производства заметно усилился прирост населения, ищущего заработка. Большинство этих людей, приезжавших в город в поисках хлеба, оставалось вне цехов. Многие из них работали на фабриках и в порту и даже в цеховых мастерских. Вне цехов оставались и те жители Гамбурга, которые по рождению или по роду своих занятий не могли войти в цех, - это были представители так называемый "нечестных" профессий. Сюда относились рождённые вне брака, музыканты, актёры, служители полиции, мельники, пастухи, ночные сторожа, могильщики и многие другие. Историк гамбургского рабочего класса Лауфенбсог на основании исследования различных источников подсчитал, что в Гамбурге всех наёмных рабочих, то есть тех, кто работал на фабриках, в рассеянных мануфактурах и в порту, было в 80-х годах XVIII в. от 40 до 45 тысяч12 . Такое количество нецеховых рабочих создавало новое соотношение между цеховыми и нецеховыми рабочими и существенно меняло социальную структуру городских масс. Во всех движениях против мастеров и предпринимателей в Гамбурге во второй половине XVIII в. нецеховой элемент был ведущим. Это уже не были движения, осуществлявшиеся под реакционным лозунгом "назад, к цеховому строю XIV - XV вв.", обычным для всех цеховых восстаний XVIII века. Совместные выступления различных элементов городских низов приводили к возникновению новых форм борьбы и организации рабочих масс.

Осенью 1791 г. в Гамбурге начались волнения среди подмастерьев. Поводом к ним послужило издевательское обращение одного мастера-слесаря со своими подчинёнными. В конце августа рабочие мастерских приостановили работу и совместно с цеховыми подмастерьями устроили демонстрацию, в которой участвовало 7 тыс. человек. Вскоре в движение включились также рабочие текстильных и сахарных мануфактур. Только с помощью солдат и вооружённого бюргерства правительству Гамбурга удалось к исходу недели подавить массовое восстание.

Как отнёсся богатый гамбургский купец Цигенхаген к этим событиям на его родине, мы не знаем. Возможно, что он, как и вся гамбургская буржуазия, был напуган ими. Но несомненно, что эти события помогли Цигенхагену увидеть ужасную действительность: невероятную бедность городских масс и нищенские условия их существования. Положение городских низов в конце XVIII в. было столь тяжёлым, что гамбургский Городской совет вынужден был в 1788 г. создать специальную организацию "помощи бедным", которая, ставила, задачей изыскивать работу для них. Тогда же было открыто несколько профессиональных школ для: взрослых и детей. Официальное обследование населения во второй половине 80-х годов выявило, что каждый двенадцатый житель Гамбурга живёт милостыней или занимает койку в больнице или в доме для бедных. Жилищные условия гамбургского предпролетариата были также очень тяжелы. Рабочие жили в жалких хижинах или больших казармах, которые были набиты многодетными семьями.

Цигенхаген пишет в своей книге, что "в Гамбурге многие тысячи людей живут, в подвалах, таких глубоких, что при наводнении вода проникает в их жилища, и бывали случаи, когда люди погибали в воде"13 . Понятно, что и питание этих людей было неудовлетворительным. В отчётах коллегий по делам бедных города Гамбурга в 80-х годах XVIII в. говорится, что "многие, очень многие не видели картофеля, имели по 20 - 30 лотов сухарей, к этому водку или жидкий кофе из овса и цикория, часто не было топлива, чтобы подогреть пишу"14 . Особенно тяжело было положение детей. В том же отчёте сообщалось, что дети от 5 до 12 лет должны были зарабатывать половину своего пропитания, дети от 12 лет целиком содержали себя своей работой. "Они приходили на работу в лохмотьях, покрытые насекомыми, больные, забитые, не способные к труду"15 . Понятно, что такие условия порождали всякие эпидемии. Число заболеваний среди бедных достигало невероятных размеров даже в сравнительно "благополучные" годы, а в годы общественных бедствий оно ещё более увеличивалось. Нет сомнения, что нищета трудящихся масс привела Цигенхагена к выводу о необходимости создания строя, основанного на общности имущества и на рациональном учении о природе и людях взамен существующего: общества, основанного на частной собственности и религиозных учениях. Маркс писала что "первая критика частной собственности исходит, конечно, из того факта, в котором полная противоречия сущность частной соб-

12 Laufenberg. Hamburg und sein Proletariat im 18-ten Jahrhundert. Hamburg. 1910, S. 105.

13 F. H. Ziegenhagen. Указ. соч., стр. 26.

14 Laufenberg. Указ. соч., стр. 87.

15 Там же.

стр. 92
ственности проявляется в самой осязательной, самой кричащей, непосредственно самой возмутительной для человеческого чувства форме, - из факта бедности, нищеты"16 . Книга Цигенхагена может служить иллюстрацией этой мысли Маркса. Она прежде всего представляет собой социальный протест против порочного устройства общества, приводившего к неисчислимым бедствиям и нищете большинства населения.

Но не только картина бедственного социального положения и тяжёлых бытовых условий, в которых находились городские низы Гамбурга, привела Цигенхагена к мысли о необходимости преобразований. Сама гамбургская буржуазия, с которой был связан Цигенхаген, также могла оказать на него известное влияние. Экономически более мощная и с более развитым классовым самосознанием, чем буржуазия других немецких государств, гамбургская буржуазия сочувствовала стремлению третьего сословия во Франции взять власть в свои руки. Не случайно в "Journal des patriotes" Бриссо появлялись корреспонденции из Гамбурга, в которых сообщалось о разных проявлениях сочувствия к жирондистам со стороны просвещённых гамбургских бюргеров и передовых литераторов, образовавших в Гамбурге кружок франко-германского сближения.

Таковы те социальные условия, в которых возникли книги Фрёлиха и Цигенхагена.

Книга Фрёлиха представляет собой, как уже отмечалось, памфлет. Автор изложил свои мысли в виде десяти бесед двух друзей - Филемона и Эраста. Форма диалога избрана Фрёлихом не случайно. Она давала возможность наглядно противопоставить трафаретным мнениям рутинёров смелые мысли автора. Действующие лица памфлета принадлежат к зажиточному крестьянству. Они владеют землёй, обрабатывают её и передают по наследству своим детям, но в то же время продолжают находиться в зависимости от господ и несут известную повинность. Эраст, как это видно с первых его слов, - средний человек, избегающий всяких столкновений с окружающей средой. Он боится смелы", далеко идущих идей, боится вступать в конфликт с установленными веками мнениями и церковными предписаниями. От имени автора говорит Филемон. Он даёт трусливому обывателю резкую и темпераментную отповедь в духе материалистической философии XVIII в. и подвергает критике основы существующего общества.

Автор второй утопии, Цигенхаген, не владел литературной формой. Его книга была первым и единственным литературным опытом автора. По всей вероятности, только настойчивое желание помочь страждущему человечеству заставило его взяться за перо. Литературная неопытность автора сказалась и в путаном построении книги, и в частых повторениях, и в растянутых отступлениях, и в несоразмерном соотношении частей: много места уделено описанию сельского хозяйства, бегло изложены основные принципы, на которых построена Коммуна, а в приложении дана схема всеобщей истории, рассматривающая историю, вслед за Вольтером, как прогрессивный процесс развития культуры. Эта схема занимает половину всей книги и не связана непосредственно с её основным содержанием.

*

Главным содержанием обоих произведений является резкое, волнующее обличение существующего общественного строя, бедствий, на которые он обрекает трудящиеся массы.

Герой памфлета Фрёлиха Филемон спрашивает своего собеседника, Эраста, почему у его соседа такой убитый вид. Эраст объясняет ему, что у соседа пала лошади и что он слишком беден, чтобы приобрести новые, а староста требует выполнения извозной повинности. Сосед - такой же самостоятельный крестьянин, как и Эраст, но попал в безвыходное положение, и его беде никто не может помочь. На этом примере Филемон раскрывает эгоистическую, антисоциальную сущность общества, состоящего из собственников: "Вот в этом все дело, что ему никто не может помочь. Ведь многие в этой деревне имеют больше, чем им нужно, но эти бесчувственные люди ничего не знают о чужой нужде"17 . В своём "десятом диалоге" Фрёлих подвергает ожесточённой критике основной институт эксплуататорского общества - частную собственность. Фрёлих развивает мысль, что частная собственность является источником всех общественных невзгод, что только при условии уничтожения частной собственности можно построить совершенное общество.

Филемон не верит в "реформы" сверху. Он убеждён, что всеобщее недовольство в результате неудовлетворения самых насущных потребностей вполне обосновано, так как "государство больше считается с потребностями высоких особ, чем с потребностями народа" (стр. 134). "Сердце исходит кровью, - говорит он, - когда видишь, что большая часть людей ведет нищенскую жизнь только потому, что эти люди по глупости не знают, что им полагается" (стр. 199). Они должны создать себе обеспеченную, достойную жизнь на новых основаниях. Для этого надо понять, что первопричина всех крестьянских бед заключается в существовании института частной собственности.

Собственность - это источник больших зол. "Если бы возможно было, чтобы частная собственность перестала существовать... какое количество преступлений... тогда бы исчезло!" - восклицает Фрёлих (стр. 200). Правда, собственность, по мнению Фрёлиха, вывела людей из дикого состояния и повела по пути культуры, но она несёт с собой и обман и всевозможные нравственные извращения.

16 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. III, стр. 53.

17 Frolich. Указ. соч., стр. 253. В дальнейшем ссылки на страницы книги даны в тексте.

стр. 93
Осуждая современный ему строй, основанный на частной собственности, Фрёлих осуждает также и современную культуру, поскольку она служит не народным массам, а рассчитана на знатных и богатых. В памфлете говорится, что много сил тратится на моду, на украшения, на постройку дворцов для немногих, на писание пустых романов для наполнения пустых голов, в то время как согбенный трудами крестьянин возвращается в свою бедную хижину. "Гордые дворцы наших сиятельных вельмож своим внешним блеском должны закрыть свое внутреннее убожество. Разве силы народа не могут проявиться в более благородных творениях?" (стр. 214). В своём возмущении Фрёлих доходит до реакционного отрицания промышленности, которую презрительно называет "мнимой" (стр. 219).

В своей критике существующего строя Фрёлих не останавливается перед обличением господствующей идеологии того времени - христианской религии. Религиозные представления, пишет он, не могут быть общими для всех людей, различие же их у разных народов приводило и приводит к тому, что каждый народ считает свои догмы истинными, а прочие - греховными. Отсюда фанатизм, травля и преследование людей. "Прикрепить людей к неведомому небу - значит играть неблагородную игру со слабостями человека!" (стр. 164). Создавая преувеличенное представление о богатствах будущей жизни, человек не может выиграть будущее, так как для него потеряно настоящее. И, наконец, какое право имеет религиозная историческая истина считать себя авторитетной для каждой эпохи? Исторический опыт учит, что религии не превратили весь человеческий род в одну семью, в которой человек человеку по-братски протянул бы руку.

Критика религии у Фрёлиха непосредственно связана с его социальными устремлениями, с его сочувствием к угнетённым массам. Он открыто указывает на социальную роль религии как орудия порабощения масс. Религия держит народ в косности и потому выгодна правящему классу: "Как может народ придти к истине, когда его опекуны поддерживают только те мысли, которые удобны для укрепления или узурпирования власти над народом?.. Кто может уничтожить ужасный договор, который молчаливо связывает почти всех властителей против бессилия народа? Разве не считается с давних пор образцом мудрости умение держать народ в нужде, чтобы под этим гнетом он не сознавал необходимости добиться лучшей доли?" (стр. 176 - 177). И автор Филемон с грустью заключает: "Так лежат права народа, глубоко погребенные под дворцами господства; пройдут, может быть, века, прежде чем лучи солнца их коснутся" (стр. 178). По чёткости высказанных в нём антирелигиозных положений памфлет "О человеке" может считаться явлением исключительным в немецкой литературе конца XVIII века.

Так же смело выступает Фрёлих против другой исторической традиции - института брака в том виде, в каком он сложился на протяжении веков. Он утверждает, что чувства имеют свои права, которые часто находятся в противоречии с условностями общества. Фрёлих подвергает критике и порочную систему воспитания подрастающего поколения, какую он видит вокруг себя, в феодальной Пруссии XVIII века.

Цигенхаген, как и Фрёлих, начинает свою книгу с критики существующего общественного строя и подвергает этот строй ещё более резкому, негодующему обличению. "Беглый взгляд, брошенный на наше общество, достаточен, чтобы увидеть всю нескладность этого строя", - пишет он. "Один чрезмерно богат, другого гнетёт бедность, один имеет власть, чтобы повелевать, а другие рабски зависимы, подобно скоту. Одни владеют науками и искусствами, а у других закоренелые предрассудки закрывают дорогу истине. Люди ненавидят, обманывают, убивают друг друга. Люди боятся друг друга, как хищников... Люди в городах отвыкли от природы; еда, жилье, одежда не укрепляют их здоровья, а делают их больными... Больницы, чумные лазареты, дома для сумасшедших, семейная жизнь, кабинеты князей, тюрьмы, суды, поля сражений - все подтверждает неустройство жизни, неразумность ее"18 . И через много страниц автор снова с горечью повторяет мысль, что болезни, эпидемии, чума, преждевременная смерть, падёж скота, убийства, война, казни - все эти бедствия, мешающие счастью и правильному развитию физических и душевных сил человека, целиком вытекают из дурного устройства общества.

На примерах из окружающей его жизни в Гамбурге Цигенхаген показывает, как ненормально живёт большинство людей. В условиях скученности бедняки не могут соблюдать чистоты, луч солнца не заглядывает к ним, воздух спёрт, и пол их жилищ покрыт липкой грязью. Так живут не только люди, стоящие на низшей ступени социальной лестницы, но и те, говорит Цигенхаген, кто посвящает себя наукам, и большая часть ремесленников и художников, ведущих сидячий образ жизни, привыкших к однообразным движениям тела (стр. 27). Человеческие несчастья и бедствия в огромном большинстве случаев имеют причиной или незнание сил природы или нерациональный образ жизни и дурное общественное устройство.

Будучи купцом, Цигенхаген гневно бичует такой род занятий, как торговля. Торговля вредна и бесчестна, говорит он, когда она служит ввозу в страну предметов роскоши и вредной моды, когда она приводит к невероятному обогащению отдельных людей, когда она обращена против слабых и беззащитных, которых она превращает в рабов.

С волнением и гневом пишет Цигенхаген об упадке сельского хозяйства в стране.

18 Ziegenhagen. Указ. соч., стр. 8, 10 - 12. В дальнейшем ссылки на страницы даны в тексте.

стр. 94
В Германии, подчёркивает он, много неиспользованной земли, которую население по своей бедности не в состоянии обработать. "Грустный строй, который доводит до упадка человеческий род и, словно рак, пожирает все кругом!" (стр. 171). Свои стрелы Цигенхаген направляет против феодального государства, против деспотизма князей. К его книге приложена гравюра, изображающая запущенное крестьянское хозяйство. В своих комментариях он поясняет, что это хозяйство лежит в центре Германии, в монархическом государстве, где всё зависит от произвола властей (стр. 128).

Особый гнев вызывает у Цигенхагена губительная, политика князей-деспотов с их нескончаемыми захватническими династическими войнами. Современные государства не могут жить без войны, а войны, говорит Цигенхаген, - это "до ужаса доведенное преувеличение человеческих заблуждений" (стр. 331). Ненависть Цигенхагена к войне и страстные призывы к мирному труду, очевидно, возникли у него под влиянием тяжёлых испытаний, которые выпали на долю его родины в XVII и XVIII веках. Цигенхаген ярко описывает картины сражения: "Искалеченные и лежащие в крови люди, разорванные животные, горящие жилища, затопленные поля, уничтоженные сады, разрушение и могилы кругом..." (стр. 332). Гнев и возмущение автора переходят в настоящий пафос, когда он думает о том, с какой пользой можно было бы употребить эти молодые жизни, как просто было бы солдатам изменить лик земли в интересах миллионов людей: "Разве не могли бы они снизить бесплодные горы до плодородных равнин и низкие долины поднять до здоровых лугов, провести реки через песчаные местности, смешать различные почвы, сжечь торф, чтобы усилить плодородие почвы, насадить деревья и растения, выкопать колодцы и пруды, осушить болота с помощью канав, проложить дороги, срыть узкие улицы и трущобы... и после проведенных работ земля стала бы похожей на большой сад, где сильные, здоровые, красивые люди жили бы долгую жизнь в согласии, обеспеченности и спокойствии" (стр. 334 - 335).

Смело обрушиваясь на феодально-абсолютистское государство, Цигенхаген наносит удар и по освящающей его духовной силе - религии. Основную причину душевного неустройства людей Цигенхаген, как и Фрёлих, видит в том, что жизнь людей с самых малых лет направляется различными установленными с древних времён религиозными учениями. Религиозные культы, по мнению Цигенхагена, только отдаляют человечество от счастья. Самое существование многих религий ведёт лишь к разобщению людей. Совершенно неправильно причислять ничего не разумеющих младенцев к христианской, иудейской или мусульманской религии или к каким-нибудь сектам.

К критике религии Цигенхаген возвращается много раз в своей книге. Вера в чудеса, указывает он, приучает человека думать о божественном вмешательстве и судьбе вместо того, чтобы искать естественные причины явлений и обнаруживать человеческие ошибки. Во всех явлениях природы, как, например, гроза, град, землетрясение, появление комет и т. п., большинство людей видит божье наказание. Это не только ведёт к упорному невежеству, но приучает человека с детства к страху, а страх прокладывает дорогу к жестокости, бессердечию и ненависти. Вредно отражается на человеке и то, что с преподаванием религии связано известное насилие, которое ведёт к лицемерию.

Автор не жалеет красок, рисуя мрачную картину жизни в современных ему государствах, где господствующие религии учат, что люди по природе не способны ни к чему хорошему, что они дети зла и греха и всегда достойны наказания. Эти проповеди приводят к человеконенавистнической политике в отношении народа, которому не позволяют свободно мыслить и говорить, поддерживают в нём страх и раболепие, преследуют его и угнетают. Однако: развенчивая официальные религии, Цигенхаген не приходит к атеистическим выводам, как Фрёлих. Он, как и многие представители французского и немецкого Просвещения, стоит на точке зрения так называемой естественной религии, допускающей существование божественного творца, создавшего когда-то мир и больше не вмешивающегося в ход естественных и закономерных событий.

Таковы критические, обличительные страницы в книгах Фрёлиха и Цигенхагена. Нужно признать, что по силе и бесстрашию критики существующего строя эти страницы далеко превосходят предшествующие им образцы передовой германской литературы XVIII в. и стоят наравне с современными им произведениями русской (Радищев) и французской (Мелье) литературы.

*

Фрёлих и Цигенхаген не ограничиваются суровой критикой феодально-абсолютистского строя, критикой господствующей формы идеологии - христианской религии. Они набрасывают в своих произведениях смелую программу радикального преобразования всего существующего строя, создания нового общества, свободного от зол и бедствий, несущего людям свободную, счастливую жизнь.

Как мы уже видели, Фрёлих усматривает источник всех зол в частной собственности. Вполне последовательно он требует поэтому упразднения частной собственности и замены её "общностью имуществ". "Представь себе, что все семьи твоей деревни объединятся, чтобы собрать вместе свое имущество, все, чем они владеют. Это имущество они будут рассматривать как собственность общества, с помощью которого должны быть удовлетворены потребности каждого отдельного человека. В общем доме все должны насыщаться за общим столом, слабый наблюдал бы за сильным, незрелый бы учился у мудрого; как был бы этот способ целесообразен для того,

стр. 95
чтобы пустить в оборот полезные идеи. Каждый получил бы от своих старших работу. Особая потребность каждого члена стала бы делом государства; как при этом меняется точка зрения каждого! Существование отдельного человека не вверено его собственным слабым рукам; все общество отвечает за его существование, счастье и несчастье теряют свою силу и не играют легкую игру со слабым, целое является опорой, и человек противостоит своей судьбе" (стр. 253 - 254).

Эраст выдвигает различные доводы против идеи Филемона и высказывает свои опасения. Так, он спрашивает: "Но где же право на мою собственность, если она не моя?" И Филемон объясняет ему, что в таком обществе собственность есть право пользоваться различными благами за труд. В совершенном обществе, каким Филемон мыслил деревню - общину, не может быть права на труд, так как труд есть обязанность, вытекающая из самой организации этого общества, но в этих условиях можно говорить о праве пользования собственностью. "Твой дом остается тебе, - говорит Филемон, - твой сад тоже, так как общество берет не для того, чтобы тебя сделать беднее, а для того, чтобы ты имел больше, чтобы никто не терпел нужду. Что мешает тебе сажать деревья и радоваться им? Кто мешает твоим детям благословлять отца, который посадил деревья? Кто их выгонит из дома, пока они там живут и довольны жизнью? Неужели мысль, что это дерево твое, его тень принадлежит только тебе и никому другому, вызывает в тебе жалкое чувство счастья?" (стр. 255).

Филемон объясняет Эрасту, что общность имущества устранила бы народную нужду, обеспечила бы будущее и его собственных детей. "Эта нужда, - говорит он, - прекратилась бы, если бы твое дерево перестало быть твоим деревом, и ты не испытывал бы жалкого счастья быть счастливым в одиночестве". Вдобавок "дерево и при этих условиях должно тебе остаться". Эраст поднимает вопрос о праве наследования как стимуле для труда и накопления. "Для кого же работает мое трудолюбие, если оно не приносит плодов моим детям? Разве мысль, что чужие получат плоды, не сделает меня недеятельным?" В ответ на это Филемон призывает Эраста выйти из круга привычных понятий. "Почему же ближний тебе чужой? Именно это мы и хотим изменить! Неблагоприятное государственное устройство воспитывает в человеке эгоизм и хотя общая беда в некоторых пробуждает теплоту, но гораздо сильнее должно быть действие общего счастья.

Общее счастье должно дать огромное блаженство, которое сейчас можно только предчувствовать, но это предчувствие не может нас обмануть, так как оно исходит из законов природы" (стр. 253).

На вопрос Эраста, соответствует ли мечта об общности имущества человеческой природе и не отпадёт ли вместе с частной собственностью стимул к промышленности, Филемон отвечает так: первый вопрос вызван неверием в человека, что вполне извинительно, так как человек в нашем обществе скорее всего виден со стороны его слабостей. Но природа человека сложна и допускает бесконечно разнообразные модификации. Филемон предлагает делать ставку на хорошие стороны в человеке. "От обработки почвы зависит, получить пшеницу или плевелы", - говорит он. "Частная собственность, конечно, сильно подстегивает трудолюбие, но это не единственное средство, которое поддерживает активную деятельность народа" (стр. 207). И, больше того, "если это даже всюду так было и есть, то это не значит, что иначе не может быть".

Филемон указывает, что идея общей собственности в истории человечества возникала неоднократно. Это "предчувствие нового устройства встречается у людей уже в течение веков. С давних пер люди рисуют себе блаженное состояние, когда в каждом человеке просыпается лучшее, что в нём есть, когда никто не скрывает ничего от другого, каждый делит по-братски своё добро с ближним и дух наживы исчезает. Все это, - прибавляет Филемон, - очень близко к тому, о чем я говорю" (стр. 257). Фрёлих выражает твёрдую уверенность в том, что идее общности имущества принадлежит будущее. Пока это только мечта, которой "суждено проспать еще века", но без осознания роли собственности, без такой революции наших идей и желаний высшая цель не может быть достигнута.

Каковы же средства к достижению намеченной цели? Как и другие представители утопического социализма, Фрёлих видит единственное средство в проповеди людям истины. Надо освободиться, пишет он, от традиционного мировоззрения, которое он именует "исторической истиной" и которое мешает естественной свободе мышления. "Если бы истина не была окутана в античные одежды мало кому известной истории... если бы какому-нибудь народу удалось пустить в ход сумму чистых истин разума вместо всевозможных исторически сложившихся положений, лежащих в основе современного общества, то такое общество выиграло бы чрезвычайно" (стр. 172 - 173). Насквозь идеалистическая сущность воззрений Фрёлиха выступает в этом рассуждении с предельной ясностью.

Подобно другим утопистам, Фрёлих придаёт решающее значение воспитанию новых, совершенных людей. Критикуя старые методы Боепитания, он предлагает взамен сбою воспитательную практику, которая основана на мысли Локка, что сознание людей определяется внешней средой и что каждое впечатление, каждое ощущение, каждая мысль оставляют след, определяют и изменяют наше "я". Соответственно этому задача воспитателя состоит в том, чтобы развивать в ребёнке способность представления и воздействовать на эту способность с помощью таких впечатлений, которые окажут на него благоприятное действие. Рассуждениями о воспитании человека для счастья человеческого рода заканчивается девятый диалог памфлета. В этих рассуждениях Фрёлиха проявляется

стр. 96
слабая сторона рационализма, его абстрактность и антиисторизм, какие были присущи и французскому материализму того времени.

Анализируя текст памфлета Фрёлиха, можно заключить, что ему была известна немецкая коммунистическая мысль прошлого. Он, несомненно, был знаком с историей Мюнстерской коммуны и с учением об общности имущества Томаса Мюнцера, с движением диггеров (в одном месте своей книги он упоминает об огораживаниях в Англии XVII в.), с французскими коммунистическими утопиями, в первую очередь с Мелье, с его критикой религии. Все они, выражая в разных национальных и исторических условиях чаяния крестьянства, разорившегося в условиях первоначального накопления, были ему близки, всех их связывал образ мышления примитивного крестьянского коммунизма.

В своём памфлете Фрёлих предстаёт перед нами как немецкий крестьянин XVIII века во всей своей социальной и национальной обусловленности. В своих положительных построениях он исходит из круга крестьянских отношений, видит перед собой только деревню и создаёт совершенное общество по деревенскому образцу. Эта деревня, изолированная хозяйственная единица, строит жизнь на новом принципе общности имущества. Перед нами попытка объединить защиту интересов крестьянских масс с установлением коммуны, построенной на общности имущества, которая должна гарантировать эти интересы. Расширить свой план до общенемецкого масштаба Фрёлих не сумел, что вполне понятно: он был сыном своей страны, феодально раздробленной Германии, лишённой реальной общегерманской политической власти и общегерманского рынка. В этой связи можно понять и отрицательное отношение Фрёлиха к промышленности.

Со своей программой социального преобразования общества Фрёлих не был одинок. Развивая те же идеи, что и Фрёлих, развёрнутый план организации колонии на основе общности имущества даёт Цигенхаген. В отличие от Фрёлиха, который берёт наличную, существующую деревню и предлагает превратить её в деревенскую коммуну, Цигенхаген строит свой план создания сельскохозяйственной колонии искусственно, в отрыве, от реальных условий. Организацию первоячейки в новой системе общественных отношений Цигенхаген начинает с обращения к состоятельным "разумным" родителям, которые захотят создать для своих детей счастливое существование в сельскохозяйственной коммуне. О сельской жизни он говорит как горожанин, который судит о её преимуществах по Руссо и ещё более по учению физиократов. Он считает, что сельское хозяйство должно быть самым почётным занятием, так как оно ведёт наиболее прямым путём к истинно счастливой жизни. Сельское хозяйство должно дать детям-колонистам богатый запас правильных и полезных знаний и создать наилучшие условия для их умственного, эстетического и физического развития.

Цигенхаген высказывается против роскоши, расточительности и претенциозности строительной практики князей и вельмож. Надо создать, говорит он, гармонию, порядок, всё должно радовать глаз и быть удобным. Подробно описывает Цигенхаген внешний вид колонистов, их одежду, обувь, жилище, еду. Всё должно быть рационально, просто, естественно и согласовано с природой. Модные платья и драгоценности изгоняются; все носят широкие, свободные одеяния светлых тонов; голова, шея, грудь остаются открытыми, тело не должно быть стянуто, перегрето, сжато; украшать себя можно только цветами. Жилища колонистов должны иметь много воздуха, камины ставятся только в тех комнатах, где работа требует сидячего образа жизни.

Особое внимание обращает Цигенхаген на пищу. Он полагает, что здоровая пища должна состоять главным образом из сырых овощей и фруктов, доставленных из собственных садов, из хлеба, молока и масла; мясо можно употреблять только от своих животных, к столу должна подаваться вода из своего источника, пиво должно приготовляться из яблок своего сада, а вино из своего винограда. Совершенно устраняются из употребления все ввозные продукты, не только чай и кофе, но даже сахар и рис. В своём отрицательном отношении к ввозу заграничных продуктов Цигенхаген исходил из идей гуманизма. Он был проникнут сочувствием к угнетённым колониальным народам и считал, что роскошный стол зажиточного населения Европы непосредственно связан с эксплуатацией туземцев; отчасти Цигенхаген находился под влиянием прусской меркантилистской политики, полагая, что эта торговля ведёт к уплыву народных средств за границу.

Вопросы физического воспитания занимают большое место в программе Цигенхагена. Как Руссо и Базедов, он считал, что детей надо закалять, укреплять их здоровье физическими упражнениями, давать им навыки в ремёслах и сельском хозяйстве, обучать их в первую очередь естественным наукам, математике и землемерному делу как основам для практической деятельности. Сочетание практики с теорией - основной принцип воспитания в колонии. "Каждое новое знание должно находить себе полезное применение, чтобы создавать не столько многознающих, сколько много делающих людей" (стр. 208). Библиотека колонистов составляется весьма обдуманно. Книги, в которых высказывались отсталые взгляды, пережитки или суеверия, не включаются в библиотеку. Отбираются только книги по естественной истории, ботанике, химии, сельскому хозяйству, географии, истории возникновения и развития искусств и наук и по всемирной истории.

Много внимания уделил Цигенхаген педагогическому процессу в школе колонии. Он предложил начать обучение детей с так называемых "предметных уроков", на которых дети знакомятся с простейшими

стр. 97
объектами из своего окружения. Их приучают к виду пропастей и водопадов, к переходам через реки и горы, к темноте, грозе и т. п. Далее естественная история объясняет детям действие воздуха, воды, огня и земли, а анатомия и химия раскрывают внутренние свойства живых существ и вещей. В результате такого обучения дети перестанут пугаться естественных бедствий и не будут рассматривать их как божье наказание. Соответственно и язык детей будет очищаться от всех слов и понятий, которые им недоступны и внушают ужас или могут быть объяснены как пережитки невежественного прошлого. Дети не будут молиться, то есть требовать от бога сверхъестественного вмешательства, так как и бог не может прервать естественный ход вещей, но, согласно естественной (религии, они могут созерцать совершенство в природе и тем удовлетворять своё непосредственное религиозное чувство. Понятно также, что в языке колонистов отсутствуют обращения с титулами, колонисты называют друг друга "друг", "брат" и т. п.

Одним из методов наглядного обучения детей колонистов должны быть поучительные экскурсии в окружающий мир, несовершенство которого должно укрепить их веру в новое учение и новый строй жизни. Прогулки детей служат той же образовательной цели. Встречи с нищими, калеками, похоронными процессиями, преступниками и солдатами являются наглядным материалом, который помогает учителям вскрывать неправильные социальные отношения в современном человеческом обществе, поводом для того, чтобы говорить о "пережитках невежественных обычаев древних времён" (стр. 240).

Цигенхаген подробно описал показательную детскую колонию, которую он предложил основать. Однако на этом он не остановился. В своём воображении он видел широкую и совершенную организацию всего общества. Цигенхаген предполагал, что в ближайшие десять лет блестящий опыт одной колонии вызовет к жизни ряд других колоний, дети-колонисты превратятся в самостоятельных членов колоний и сам собой встанет вопрос об укрупнении колоний и придании им более совершенной социально-политической формы. Впрочем, Цигенхаген допускал возможность организации такой развёрнутой колонии в любых существующих политических условиях. По схеме Цигенхагена, девять колоний образуют вместе особый округ или кантон со значительной площадью. На одной из иллюстраций к его книге изображена такая расширенная колония. Весь округ окружён лесом, изобилующим дичью, и лугами, на которых пасутся скот и лошади. Его прорезывает дорога, на переднем плане виден широкий тракт, за мим судоходный канал; дальше идут сады с солнечными часами, около "их расположены дома и мастерские, огороженные чистые скотные дворы с водоёмом, на проезжей дороге и слева, на холмах, резвятся дети. Вдали, направо, за пределами колонии, видны убогие деревни, налево в дымке тумана лежит город, перед которым отряд солдат окружает виселицу в ожидании предстоящей казни. Автор хотел показать, что в округе-колонии царят порядок, изобилие и бодрость, а в старом мире - бедность и страх.

Расширенная колония с большим числом самостоятельных деятельных членов не сможет долго сохранять патриархальную форму детской колонии; она должна, по мысли Цигенхагена, получить конституцию, и притом конституцию самого передового демократического государства, в котором управляющая верхушка избирается всем народом. Для выработки конституции, согласно с учением о правильных отношениях, то есть в соответствии с "человеческой природой", разумом и нравственностью, колонисты избирают девять старейшин, или "советников правильных отношений". Эти старейшины ставят своей задачей объединять всю деятельность населения округа, согласно принципам нового учения, и в дальнейшем совершенствовать её. На основании списка членов округа с обозначением их возраста и способностей старейшины в первую очередь следят за правильной расстановкой сил в колонии. Они назначают с общего одобрения практических руководителей, стоящих во главе сельского хозяйства и торговли, затем бухгалтера, кассира, советника "естественного учения о здоровье", общественных учителей и "посланцев порядка". После этой предварительной организационной работы старейшины переходят к рассмотрению важнейших принципов, лежащих в основе новой конституции.

Конституционная деятельность новых властей начинается с постановлений о собственности и свободе как важнейших достояниях человека. Собственность определяется как "владение всеми благами, которые необходимы для полезной деятельности и настоящего удовольствия", свобода же определяется как "возможность применить все силы и способности для достижения правильных отношений". "Равное распределение собственности и свободу считаем мы основными гарантиями общественного благополучия, нераздельно сопровождающего подлинное просвещение" (стр. 267).

Какова же форма собственности в колонии? До сих пор в колонии только наследственные владельцы имели состояние, только они были собственниками земли и всего движимого имущества, остальные же не владели ничем, хотя и жили в одинаковых условиях с собственниками. Но в совершенной колонии, получившей своё дальнейшее развитие, такого личного владения средствами производства быть не может. Цигенхаген полагает, что это должны осознать и наследственные владельцы, если они являются просвещёнными и сознательными членами колонии. Он предполагает, что сами наследственные владельцы откажутся от своих прав на собственность и превратят личную собственность в общественную. В новой колонии, три новом общественном строе "деньги и всё добро всех превратятся в одно гармоническое целое... все силы общества с одина-

стр. 98
ковым напряжением будут направлены на одну общую цель; все будут связаны общим интересом, общими заработками, общими убытками, и тогда старание каждого отдельного члена этого общества достигнет наибольшего напряжения, а общий результат будет весьма значительным" (стр. 270).

В отличие от Фрёлиха Цигенхаген, как купец, как бюргер большого торгового и промышленного центра, не мог ограничиться построением деревенской коммуны. Он искал такой формы ассоциации, которая удовлетворяла бы более широким потребностям, включала бы в себя и сельское хозяйство, и промышленность, и обмен, а также научную и художественную деятельность. Влияние меркантилистской теории сказывается и на этих рассуждениях Цигенхагена. Его основная забота заключается в том, чтобы создать из округа самодовлеющую хозяйственную единицу, которая бы как можно меньше нуждалась в товарах извне: "Наша обязанность заключается в том, чтобы разделить между собой все области науки, искусств и ремёсел" (стр. 272). Ремесленное производство подлежит централизованному регулированию, оно должно сообразоваться со спросом и потребностями. Так, например, ремёсла, связанные с производством предметов роскоши и моды, ненужных колонистам, не будут существовать в колонии, приготовление пищи и шитьё будут предоставлены женщинам, умственный труд обязательно должен сочетаться с физическим. "Наши учёные не будут целыми днями писать, как это делают теперешние учёные в городах" (стр. 274), - замечает Цигенхаген. Все, независимо от специальности, должны участвовать в сельскохозяйственных работах не только потому, что это основная область труда, но и потому, что этот труд полезен для здоровья. Цигенхаген упоминает также, что в центре округа наряду с другими общественными зданиями должны находиться и фабрики и мануфактуры (стр. 311).

Особое внимание обращает Цигенхаген на организацию учёта и торговли. На собраниях каждый отец семейства должен был указать, каковы его годовые потребности, которые должны быть удовлетворены обществом, каждый художник и ремесленник должен был сообщить, что он может поставить и в какие сроки, то же должен сообщать и каждый земледелец. Все эти заявления заносятся "посланцами порядка" в книги, и на основании этих записей мастера из каждой области труда производят расчёт, который позволит правильно распределять физическую и умственную работу. Торговля как обмен одних товаров на другие ила на введённые вместо них деньги нуждалась в глазах Цигенхагена в каком-то оправдании, так как это была не обычная область труда, а деятельность, которая вела к наживе, к разного вида спекуляциям, к жесточайшей эксплуатации беднейшего населения в Европе и в колониях и ко многим другим явлениям, связанным с ненавистным для колонистов общественным строем. Но торговля, указывает Цигенхаген, может стать и общеполезным занятием, если она ведётся такими предметами, которые приносят истинное счастье, если она снабжает бедные страны плодами плодородных стран и ввозит туда предметы искусств, если она соединяет между собой далёкие страны и способствует распространению наук и искусств и подлинного просвещения, если вся торговая деятельность в округе подчинена интересам всего общества и подлежит его контролю.

В следующих главах Цигенхаген останавливается на просветительной работе в округе. Эта сторона жизни тоже подвергается коренному изменению в укрупнённой колонии. В первую очередь создаются общественные школы и общественные учреждения образовательного характера не только для детей и юношества, но и для взрослых. Для всех этих учреждений строится двухэтажное здание. Дом просвещения - с отдельными комнатами для преподавателей, залами для лекций, физических упражнений, развлечений, которые также должны носить общественный характер. Такова картина совершенной колонии, основанной на равенстве её членов и общности имущества.

Итак, осуществление общности имущества и труда - вот на чём покоится сила нового строя. "Теперь мы все взаимно помогаем друг другу, являемся членами одного общественного союза и различаемся один от другого только возрастом, опытом, умением и мудростью, но не мнимыми отличиями. В нашем округе нет больше слуги и служанки, господина и повелительницы, помощника и наследственного владельца, бедного и богатого" (стр. 271). Цигенхаген понимал, что реальное равенство может явиться лишь следствием коренного преобразования имущественных отношений и возможно только при условии общности имущества и всеобщей "прудовой повинности.

Несовершенства в устройстве общества не могут считаться, по мнению Цигенхагена, роковыми и неизбежными. Человеческое общество может быть переустроено, и Цигенхаген предлагает немедленно приступить к его изменению, согласно предлагаемой им программе. Не понимая исторических корней происхождения современного общества, не считаясь с процессом исторического развития, он мог предложить лишь "логически разумный", утопический план образования и организации нового общества. Всё же Цигенхаген понимает, что одним ударом нельзя коренным образом изменить современное общество, что для этого нужна целеустремлённая, сознательная работа нескольких поколений: "Человеческий род должен собственными силами поднять себя на новую высоту, а это делается постепенно". Но зато "счастливы, трижды счастливы будут будущие времена, когда все жители этой прекрасной земли установят правильные отношения друг к другу и будут жить в согласии" (стр. 7).

стр. 99
Хотя в планах идеальной колонии Цигенхаген даже не поднимает вопрос о политическом строе того государства, в котором находится колония, и постоянно обращается за помощью не только к просвещённым университетам, но и к "просвещённым" феодальным властям, всё же в двух местах своего сочинения он касается политических условий. Так, он упоминает, что его образцовое имение находится в свободном государстве, где люди живут в свободной обстановке и платят умеренные налоги. В главе, посвященной описанию развёрнутого округа-колонии, он указывает, что удобнее всего организовать его во Франции, где могут быть использованы бывшие монастырские земли.

*

Оба анализируемые нами произведения, вышедшие в Германии одновременно, несмотря на ряд существенных различий, вызванных главным образом неравным социальным положением их авторов, имеют и существенные черты сходства. Это вполне понятно, так как памфлет Фрёлиха, как и объёмистый трактат Цигенхагена, создавались, несомненно, в результате критики общей для них немецкой действительности и под влиянием материалистической философии XVIII в. и предшествующих произведений утопического социализма. Мы видели, что вместе с просветителями они нападают на религию, на систему религиозного воспитания, требуют реорганизации всей системы общественного воспитания, отстаивают равноправие женщин; они высказывают материалистическое убеждение в том, что все духовные переживания человека находятся в непосредственной зависимости от самого человеческого организма, от природы, что законы природы незыблемы и независимы от человеческой воли и от бога. Они убеждены, что самое знание этих Вещей и природы должно привести людей к разумной, то есть счастливой, жизни. С утопическими социалистами их роднит убеждение в безнравственности эксплуатации, протест против существующего социального строя, мечта об уничтожении этого строя и построении лучшего общества.

Выражая чаяния народных низов, Фрёлих и Цигенхаген, как и другие утопические социалисты, выдвигали такие требования, как отмена частной собственности на средства производства и передача её в собственность общества, всеобщий обязательный труд, общественная плановая организация производства, распределения и обмена, демократическое управление, уничтожение права наследования. С другой стороны, обоим авторам свойственна ограниченность политических требований, политическая пассивность и нигилизм, что

вполне объясняется отсутствием революционной ситуации в Германии второй половины XVIII в., феодально раздробленной и в целом экономически отсталой.

Обе утопии связаны между собой и слабыми сторонами, присущими утопическому социализму и материализму XVIII в.: в них проявляется идеалистический и антиисторический взгляд на общество. Авторы, как и другие утописты, думали, что нужно только убедить правителей и господствующие классы в несправедливости современного общественного порядка, и тогда легко водворить на земле мир и всеобщее благополучие19 . Они полагают, что новое общество можно построить из особо добродетельных людей, воспитанных в теплицах, а не в реальных исторических условиях.

Широкому распространению социалистических утопий мешала социально-политическая ситуация в Германии того времени. Реакционная политика германских феодально-абсолютистских правительств в годы развёртывания революционных событий во Франции, страх немецкого бюргерства перед народными движениями, отход даже передовых слоев мелкой буржуазии от просветительской идеологии и революционных лозунгов заглушали слабые ростки социалистической мысли. И всё же обе немецкие утопии представляют интерес для исторической науки. Они расширяют наши представления об истории Германии, наглядно доказывая, что и немецкому народу в XVIII в. были присущи идеи утопического социализма.

Для дальнейшего исследования этих произведений желательна была бы прежде всего их научная публикация. Дальнейшее исследование сможет установить преемственную связь между утопиями Фрёлиха и Цигенхагена и произведениями таких радикальных социальных мыслителей первой половины XIX в., как Людвиг Галль, трирский фурьерист 20 - 30-х годов, как Георг Бюхнер, который в 30-х годах призывал немецких крестьян объявить "войну дворцам", как Вильгельм Вейтлинг, в 40-х годах набросавший план коммунистического общества, близкий к тому, о чём так мечтал Цигенхаген. В этой связи забытые утопии Фрёлиха и Цигенхагена предстанут перед нами не как случайные явления, а как закономерные звенья на пути развития прогрессивной традиции немецкой общественной мысли, как проявление идеологии до сих пор мало изученных крестьянских и пред пролетарских социальных движений в Германии XVIII века.

19 См. марксистскую критику этих утопических заблуждений в статье В. И. Ленина "Фридрих Энгельс" (В. И. Лени н. Соч. Т. 2, стр. 6).