Необходимость создания марксистской истории литературы выдвинула перед историками русской, в частности древнерусской, литературы ряд весьма важных задач. Эти задачи, определённые нашей руководящей печатью, в связи с серьёзной критикой, которой подверглись изданные Академией наук СССР томы "Истории русской литературы"1 , сводятся к следующему.

Нужно, во-первых, показать, как отражена в литературе реальная классовая борьба; во-вторых, всесторонне осветить национальную самостоятельность и оригинальность нашей литературы и, наконец, дать глубокий анализ идейного содержания литературы в связи с породившей её конкретной исторической действительностью. Осуществление этих задач органически связано с необходимостью самой решительной борьбы против буржуазной теории "единого потока", против формализма, открывающего лазейки идеализму и буржуазно-космополитической идеологии.

В этом деле первостепенная роль должна принадлежать "Трудам отдела древнерусской литературы", пока единственному в нашей стране периодическому изданию, освещающему изучение историй древнерусской литературы.

Критический просмотр "Трудов" позволяет сделать вывод о перестройке их в направлении правильного решения поставленных перед историками литературы задач. Однако "Трудам" всё ещё присущи крупные недостатки.

О начале перестройки свидетельствует вполне правильное стремление отдельных литературоведов исходить в исследовании содержания памятников литературы из конкретной исторической действительности и искать ключ к пониманию их идейного содержания в запросах тех или иных классов.

В этой связи следует отметить опубликованную в разделе исследований работу Д. С. Лихачёва "Летописные известия об Александре Поповиче" (т. VII, стр. 17 - 51). Опровергая взгляды буржуазной "исторической школы" (Вс. Миллер, Н. Дашкевич А. Лобода и др.), толковавшей об аристократическом происхождении русских былин и постепенном спаде их художественной ценности по мере "нисхождения" в народ, автор на частном, но типичном примере, пользуясь сопоставлением последовательных отражений былинного сюжета в летописании, устанавливает, что развитие эпоса шло по восходящей линии. Возникнув на основе местной исторической традиции, сюжет героических былин постепенно поднимается до обобщающих представлений об истории родины и выходит за пределы данной местности, становясь достоянием всего народа. Это объясняется, как правильно отмечает Д. С. Лихачёв, в первую очередь тем, что развитие эпоса было тесно связано с воззрениями народа на исторические события. Работа Д. С. Лихачёва намечает пути исследования генезиса общерусского эпоса, расцвет которого, как он указывает, падает на XV-XVI вв., на время объединения в единое русское государство отдельных русских княжеств.

Историзмом проникнута и другая работа того же автора - "Галицкая литературная традиция в житии Александра Невского" (т. V, стр. 36 - 56), - позволяющая считать епископа Кирилла лицом, причастным к составлению "Жития", а главное, вновь обнаруживающая дальнейший рост культурных связей между отдельными русскими княжествами даже в пору наивысшего развития феодальной раздробленности.

Удачным можно считать анализ повести об Азове, сделанный А. Н. Робинсон в исследовании "Поэтическая повесть об Азове и политическая борьба донских казаков 1642 г." (т. VI, стр. 24 - 59). Автор показывает, как содержание повести отображало события того времени. Он устанавливает датировку, авторство и, главное, политический смысл этого оригинального памятника, проникнутого патриотической идеей защиты Руси от турецких набегов, идеей необходимости включения Азова в состав русского государства. Недостатком исследования является то, что автор не уточняет, к каким "московским общественным кругам" адресовалось в своей повести казачество; едва ли верна и мысль, что, подчёркивая "богоугодность" борьбы за Азов, казаки имели целью только "растрогать московских читателей"; не правильнее ли будет для этой части тек-

Труды отдела древнерусской литературы. Институт литературы (Пушкинский дом) АН СССР. Т. V. М. -Л. 1947. 308 стр.; Т. VI. 1948. 413 стр.; Т. VII. 1949. 486 стр.

1 См. "Культура и жизнь" N 29 от 10 октября 1948 года. Статья "За марксистскую историю литературы".

стр. 114
ста уточнить круг читателей, сведя его прежде всего к духовным феодалам, мнение которых также учитывалось правительством. Оттеняя демократический характер повести, А. Н. Робинсон ошибается, считая его свидетельством социальной однородности донского казачества того времени (см. другую работу того же автора - "Жанр поэтической повести об Азове", - помещённую в т. VII, стр. 98 - 130) и утверждая, что у казачества зажиточная верхушка "была ещё слишком незначительна", что донское войско в ту пору представляло собой "единодушный... военный коллектив, сплочённый борьбой за Азов", и т. п. (т. VII, стр. 111, 128 - 129).

В интересной статье И. П. Лапицкого "Повесть о суде Шемяки и судебная практика второй половины XVII в." (т. VI, стр. 60 - 99) основательному пересмотру подвергнут взгляд буржуазной школы компаративизма (М. И. Сухомлинов и др.), нашедший поддержку и в исследованиях советского времени (А. С. Орлова). Школа эта считала рассматриваемый памятник одним из образцов международных сказаний о праведных и неправедных судьях, делая свои выводы в полном отрыве от изучения текста самой повести. На основании весьма обширного материала автор показывает, что исследуемая "Повесть" была ярким обличительным документом, направленным против практики государственного судебного аппарата XVII века. Но, к сожалению, автор не даёт ответа на основной вопрос: интересы каких социальных кругов выражала эта повесть.

Ярко и убедительно раскрыта связь идейного содержания "Слова Даниила Заточника" с событиями липецкой битвы 1216 г. в статье В. М. Гуссова "Историческая основа моления Даниила Заточника" (т. VII, стр. 410 - 418). Пожалуй, следовало бы шире поставить вопрос о развитии в XII-XIII вв. политических взглядов княжеских "дворян", "милостников", "служащих бояр", достаточно широко отразившихся в летописании Владимирском и Галицко-Волынском.

Несомненную научную ценность имеют статьи А. П. Евгеньевой, посвященные пересмотру взглядов буржуазных литературоведов (Ф. Буслаев, А. Потебня, А. Веселовский и др.) на русские былины - "О некоторых поэтических особенностях русского устного эпоса XVII-XIX вв. (постоянный эпитет)" (т. VI, стр. 154 - 189) и "Язык русской устной поэзии (синонимия)" (т. VII, стр. 168 - 212). Автор поставил вопрос о необходимости изучать эволюцию народного эпоса с учётом давности записи, отражающей определённый этап развития языка. Исследуя примеры постоянного эпитета и синонимии, А. П. Евгеньева отвергает формальный метод анализа, созданный на основе норм письменной литературы XIX в. Ф. Миклошичем, М. Сперанским и др. и повторяемый некоторыми литературоведами в наше время.

В небольших исследовательских заметках интересны отдельные наблюдения над "Словом о полку Игореве". К таким заметкам относятся сообщения Д. С. Лихачёва (т. V, стр. 139 - 141), профессора зоологии Н. В. Шарлемань "Из реального комментария к "Слову о полку Игореве" (т. VI, стр. 111 - 124), артиста Московского Художественного театра имени Горького, знатока летописи И. М. Кудрявцева (т. VII, стр. 407 - 409), уточняющие наши сведения об археографии "Слова", отдельных его чтениях, географической принадлежности и т. п. Эти работы свидетельствуют также о широком интересе среди нашей интеллигенции к замечательному памятнику древней Руси.

Большие научные достоинства присущи разделу публикаций. Они определяются в первую очередь тем, что составители приступили к иканию и изучению лучших произведений древнерусской литературы. Здесь нужно выделить "Повести о Николе Заразском", подготовленные к печати Д. С. Лихачёвым (т. VII, стр. 257 - 406). Это первоклассный памятник, принадлежащий к лучшим, после "Слова о полку Игореве", произведениям древнерусской литературы; в основном он представляет собой "воинскую" повесть, восходящую к XIII в., и имеет первостепенную ценность для изучения героической борьбы русского народа с татаро-монгольским нашествием.

Необходимо одобрить также и тот исследовательский путь, который наметил Д. С. Лихачёв, считающий нужным изучать литературную историю тех или иных повестей, входящих в какой-либо местный "свод" только в тесной связи с общей литературной историей последнего. Это усложняет публикацию, но зато обеспечивает возможность глубокого раскрытия эволюции памятника, идейной основы его переработок, редакций.

Этот метод исследования успешно применён советскими историками при раскрытии содержания летописей как памятников феодальной идеологии, а также и в

стр. 115
актовом источниковедении. Документы исследовались в связи с историей всего феодального архива, а история последнего - в связи с классовой, политической борьбой феодальной эпохи. Такой метод должен получить полное признание и в трудах по истории литературы в противовес сохранившимся ещё формалистическим, мёртвым схемам, созданным буржуазной историографией, которая основывала различие редакций памятников только на количестве филологических особенностей (редакции "распространённые", "сокращённые" и т. п.), отвлекаясь от основной задачи, от анализа качественного: от ответа на вопрос, кем, когда и почему, на какой классовой, политической основе создан памятник или произведена та или иная переделка его текста.

К числу публикаций, носящих ещё на себе следы влияния традиций буржуазной историографии, нужно отнести публикацию В. П. Адриановой-Перетц "Задонщина" - текст и примечания" (т. V, стр. 194 - 224) и "Опыт реконструкции авторского текста" (т. VI, стр. 201 - 255), а также повести, опубликованные М. О. Скрилль: "Повесть о Савве Грудцыне" (т. V, стр. 225 - 308), "Повесть об Улиании Осорьиной" (т. VI, стр. 256 - 323), "Повесть о Петре и Февронии" (т. VII, стр. 215 - 256). Напечатанные же ими памятники сами по себе имеют большую научную ценность, так как содержат богатый материал для анализа общественно-политического значения русской литературы XVI-XVII вв. и более раннего времени.

Особо следует отметить ценнейшие публикации В. М. Малышева, в частности новый список "Жития Александра Невского", соединённый со "Словом о погибели Русской земли" (т. V, стр. 185 - 193), а также новый список "Слова Даниила Заточника" (т. VI, стр. 193 - 200). Археографическая деятельность В. И. Малышева заслуживает одобрения и широкой поддержки научной общественности. В течение многих лет он неутомимо и успешно ведёт разыскание новых памятников, описывает их, организует их хранение; об этом свидетельствуют его чрезвычайно ценные заметки о государственных и частных рукописных собраниях Петрозаводска, Тобольска (т. V, стр. 149 - 158), Ленинграда, Черновиц, Риги, Двинска и других городов и даже сёл (т. VII, стр. 455 - 468).

В этой связи вновь необходимо поставить вопрос об археографической работе. В 1948 г. чл. -корр. АН СССР М. Н. Тихомиров выступил на страницах журнала "Вопросы истории" (N 3 за 1948 г.) с предложением организовать широкие археографические работы по разысканию древних рукописей. Это предложение нашло горячий отклик, о чём свидетельствовали письма, полученные от научных учреждений и заинтересованных лиц из многих городов, также опубликованные в "Вопросах истории" (N 9 за 1948 г.). Предложение учёных получило полную поддержку государства.

Археографический совет АН СССР выработал положение об археографической экспедиции, назначил её состав, но, к сожалению, дальше этого не пошёл. Дело за инициативой самих учёных. Нужно, чтобы Академия наук совместно со своими филиалами, а также всеми заинтересованными научными учреждениями осуществила наконец государственную организацию этого дела.

Можно не сомневаться, что к выдающимся открытиям советских археологов прибавятся не менее выдающиеся открытия советских археографов. Необходима также строгая централизация хранения наиболее ценных памятников, обеспечивающая их максимальную сохранность и доступность для исследователей.

Из менее значительных публикаций, помещённых в "Трудах", можно выделить публикацию литературного наследия Феодосия Печерского, выполненную И. П. Ерёминым (т. V, стр. 159 - 184); заслуживает внимания публикация Д. С. Лихачёва - "Плач на реке Нарове 1665 г." (т. VI, стр. 333 - 338), показывающая горячую любовь к родной Руси населения земель, временно попавших под власть Швеции. Нужно, однако, указать, что в разделе публикаций встречается и малозначимый материал, вроде "Неизвестной драмы о смерти Петра I", напечатанной С. А. Щегловым (т. VI, стр. 376 - 404).

Таковы достоинства "Трудов". Они характеризуются стремлением к конкретно-историческому раскрытию содержания памятников; публикацией и изучением наиболее выдающихся произведений древнерусской литературы; появлением работ, пересматривающих устаревшие представления о фольклоре в отношении его содержания, связи с памятниками литературы и языка. Нужно отметить несомненное улучшение содержания каждого последующего тома "Трудов".

стр. 116
Однако рецензируемым "Трудам" всё ещё присущ ряд крупных недостатков. К ним относится помещение, таких буржуазно-компаративистских по своему существу работ, как, скажем, статья В. В. Данилова "Октавий" Минуция Феликса и "Поучение Владимира Мономаха" (т. V, стр. 97 - 107). Нет нужды занимать много места разбором сочинения, "содержание" которого сводится к попытке предположить, что Мономах заимствовал часть своего "Поучения", а именно мысль о том, что лица людей разнообразны, от ...африканско-римского писателя II - III вв. Минуция Феликса.

Вывод из работы В. В. Данилова гласит: "Был ли, однако, Владимир Мономах знаком непосредственно с "Октавием" Минуция Феликса или с другими средневековыми сочинениями, сходно излагавшими мысли о чудесах мироздания, в том числе о необыкновенном различии человеческих лиц; знал ли он эти рассуждения из книги или познакомился с ними в устном сжатом изложении; из Византии или с Запада был перенесён на Русь источник этих сведений (!) - эти вопросы остаются нерешёнными при данном состоянии исторических материалов" (стр. 107); этот вывод В. В. Данилова понятен, ибо при такой постановке вопроса другого вывода и не могло быть. Жаль только, что В. В. Данилов, допуская любые возможности проникновения в Киев мысли о разнообразии человеческих лиц, не задумался и о том, не мог ли сам Владимир Мономах - умный и дальновидный правитель и законодатель крупнейшего европейского феодального государства, автор выдающихся литературных произведений - обратить внимание на разнообразие лиц своих соотечественников и отметить его в "Поучении". Впрочем, подобное предположение сделало бы, вероятно, излишним самое сочинение В. В. Данилова.

В пятом же томе помещена статья акад. А. С. Орлова "О Галицко-Волынском летописании" (т. V, стр. 15 - 35), написанная в плане формально-филологического исследования. Автор даже и не пытается поставить вопрос о летописи как памятнике феодальной идеологии и произвольно намечает "редакции" (стр. 32) летописной работы, не связывая их с идейным содержанием летописи, с историческими событиями в Юго-Западной Руси. Естественно, что такое исследование, основанное только на отдельных словесных совпадениях разнородных памятников ("Ипатьевская летопись" и "Архивский хронограф"), не вносит ничего нового в наши представления о Галицко-Волынском летописании.

В "Заметках к истории изучения "Слова о полку Игореве", принадлежащих П. Н. Беркову (т. V, стр. 129 - 138), наряду с интересными фактами из воспоминаний С. В. Мещерской по поводу гибели "Слова о полку Игореве", содержатся, однако, и не имеющие отношения к делу сведения об издательской деятельности Мусина-Пушкина, лубочном издании "Слова" в Англии и никому не нужные данные о неопубликованном зарубежном переводе "Слова" на древнееврейский язык.

Несмотря на улучшение качества статей в последующих томах, в целом для всех рецензируемых томов характерно совершенно недостаточное внимание к проблеме отражения в древнерусской литературе классовой борьбы. Составители "Трудов", видимо, не вполне уяснили себе значение указания И. В. Сталина о том, что "классовая борьба между эксплуататорами и эксплуатируемыми составляет основную черту феодального строя"2 . Отражение этой борьбы можно видеть и в летописях и в памятниках литературы. Изучение их в данном аспекте имеет первостепенное научное значение, ибо оно позволит раскрыть эволюцию самих летописных и литературных текстов, выяснить историю общественно-политической мысли в России и, в конечном итоге, позволит точнее и полнее изучить историю литературы и самую историю нашей Родины как историю трудящихся.

К сожалению, эта проблема, поставленная нашей печатью, не нашла должного отражения в "Трудах". "Труды" вообще не откликнулись на ту критику, которой подверглась в печати вышедшая из сектора древнерусской литературы Института литературы АН СССР "История русской литературы".

Опубликованная в томе шестом (стр. 5 - 14) статья В. П. Адриановой-Перетц под несколько необычным названием "Основные задачи изучения древнерусской литературы в исследованиях 1917 - 1947 гг.", правда, касается этого вопроса, но не пытается вскрыть сущность и источники крупных недостатков "Истории русской литературы",

2 "История ВКП(б). Краткий курс", стр. 120.

стр. 117
не даёт критики буржуазной методологии и её пережитков в современном литературоведении. Напротив, автор полагает, что "перемещение внимания на иные группы памятников, вовлечение в исследование новых типов исторического повествования и истолкование всего этого материала с позиций марксистско-ленинского метода... определило и характер нового типа обобщения, сделанного в первых двух томах "Истории русской литературы". По мнению В. П. Адриановой-Перетц, "этот опыт завершал собою определённый этап в развитии нашей науки и вместе с тем своими проблемами и ошибками показывал путь её дальнейшего движения" (стр. 6). В. П. Адрианова-Перетц упустила в своей статье важнейшее обстоятельство, а именно, что задачи, стоящие перед историками литературы, не могут быть успешно разрешены без беспощадной критики старой я современной буржуазной методологии и её пережитков в советском литературоведении, в частности, и без раскрытия корней ошибок, допущенных в "Истории русской литературы".

Приходится отметить, что в "Трудах", и в шестом и в седьмом томах, именно этой Стороне дела отведено ничтожно мало места. Неприятной особенностью большинства основных статей является отсутствие хотя бы кратких историографических введений, в которых отмечалась бы постановка исследуемой проблемы в дворянско-буржуазной литературе и характеризовалось то новое, что собирается внести автор. Наличие таких критических введений способствовало бы, с одной стороны, быстрейшему уничтожению влияния дворянско-буржуазных исследовательских школ и одновременно служило бы делу дальнейшей разработки методологии советского источниковедения, публикации, исследования памятников русской литературы.

Пока что в "Трудах" не видно решительной борьбы, направленной против буржуазных школ (А. Веселовского, А, Шахматова и др.) и пережитков ненаучного буржуазного "наследства", содержащихся, например, в работах В. М. Истрина, А. С. Орлова и др.

Не развёрнуты в "Трудах" и научная критика и самокритика. Именно в отсутствии научной критики и самокритики кроется источник появления работ, которые и в приёмах выявления протографов и редакций и в попытках раскрыть идейное содержание публикуемого материала обнаруживают методологическую беспомощность их авторов.

Остановимся для примера на статье И. П. Ерёмина "Киевская летопись как памятник литературы", помещённой в последнем томе "Трудов" (т. VII, стр. 67 - 97). Работа И. П. Ерёмина показательна во многих отношениях. Автор её сравнительно недавно выступил с книгой, посвященной "Повести временных лет", в которой выдвинул тезис о необходимости изучать русские летописи как памятники литературы, не вдаваясь в особенности их идейного генезиса, истории их структуры. Этот взгляд И. П. Ерёмина встретил серьёзные и справедливые возражения в нашей печати.

Фактически И. П. Ерёмин пытается возродить тот подход к летописи, который имел место в русской историографии до появления работ А. А. Шахматова, причём он старается сделать это, не вдаваясь в рассмотрение метода и выводов А. А. Шахматова, разумеется, сейчас методология и выводы буржуазного исследователя А. А. Шахматова Нуждаются в коренном пересмотре с позиций марксистско-ленинской методологии. И советские исследователи осуществляют этот пересмотр и кладут в основу определения той или иной редакции памятника выявление её классовой, политической направленности.

Но в то же время советские историки отмечают, что А. А. Шахматов был выдающимся представителем мировой буржуазной науки, в частности и потому, что он первый провозгласил и с позиций буржуазной методологии применил принцип изучения летописи как исторически сложившегося сложного памятника. Если при этом он не смог оценить первоочередную важность выяснения конкретно-исторических условий создания памятника или его редакции и придавал решающее значение формально-филологическим сопоставлениям, то можно было надеяться, что, критически преодолев и этот порок его построений, современные историки литературы на новых основах продвинут изучение летописи и литературных памятников.

Между тем факты показывают, что некоторые учёные, увидев, что обобщающие схемы, созданные А. А. Шахматовым и его учениками (например, М. Д. Присёлковым), методологически несостоятельны, пытаются отбросить вообще всё, что сделано А. А. Шахматовым. Правильно ли это? Думается, что нет.

стр. 118
Почему для советских историков неприемлемы А. А. Шахматов и М. Д. Присёлков? Не потому, что ими созданы обобщающие построения о летописях как сводах, а потому, что ими созданы не вполне научные, а порой и ненаучные, идеалистические, политически вредные схемы.

Значит, необходимо идеалистическим построениям А. А. Шахматова и М. Д. Присёлкова противопоставить марксистские построения, основанные на анализе летописи и её редакций как памятника феодальной идеологии, несущего на себе печать классовой, политической борьбы.

Одновременно нужно резко осудить и точку зрения тех, кто думает, что критика неправильных построений А. А. Шахматова и М. Д. Присёлкова должна заключаться в возрождении взглядов на летописи, господствовавших в дворянской и буржуазной историографии XIX в.; кто думает, что летописи следует вновь рассыпать на сумму повестей, рассказов, записей, лишённых структурной идейной цельности; кто приходит к выводу о якобы допрагматическом характере наших летописей.

Подобный вывод, сделанный в своё время Н. Л. Рубинштейном3 , есть результат полной недооценки нашего исторического прошлого, больше того: космополитического пренебрежения к нашему прошлому. С подобным же взглядом выступил в 1946 г. И проф. И. П. Ерёмин; этот же взгляд, к сожалению, он защищает и в седьмом томе рецензируемых "Трудов".

В своей статье И. П. Ерёмин ставит задачу "охарактеризовать повествовательный материал" Киевской летописи "с точки зрения его литературной природы - его метода отражения исторической действительности". И. П. Ерёмин совершенно игнорирует тот факт, что Киевская летопись этой поры является только частью более позднего волынского летописного свода, что самый текст этой летописи не однороден, а представляет собой историческое повествование, принадлежащее перу нескольких авторов, составленное из ряда последовательных редакций, которые своими переработками всего текста отражают политические интересы отдельных групп господствующего класса и XII и XIII веков. Вместо того чтобы определить эти редакции, вскрыть идейную направленность их авторов, а тем самым и их "метод отражения исторической действительности", И. П. Ерёмин решает дело "просто" и... ненаучно.

Он берёт летописный текст, произвольно вырывает из него отдельные части, на его взгляд, сходные по форме, группирует их на "погодные записи", "рассказы" и "повести" и начинает "изучать" "метод отражения" в них "исторической действительности", совершенно не ставя вопроса о том, кем, когда и почему занесено то или иное известие в летопись, каковы его историческая достоверность и классовая, политическая направленность.

Формалистически разорвав летопись на куски и не желая анализировать идейную основу летописи, И. П. Ерёмин вновь повторяет свою глубоко неверную мысль о допрагматическом характере русских летописей. Касаясь "реализма" летописи, автор пишет: "Реализм летописца - средневекового типа; он стоит ещё на той грани, которая едва отделяет литературу от документа; фиксируя во временной последовательности отдельные факты с протокольной точностью, иногда воспроизводя внешнюю канву событий, реализм летописца не обнаруживает творческого переосмысления этих событий, не может возвыситься до каких-либо обобщений, явно предпочитая идти по линии чисто эмпирической регистрации исторических событий, иногда со своими оценками и морально-политическими комментариями" (т. VII, стр. 181).

И это говорится о летописцах XII в., в том числе и о современниках автора "Слова о полку Игореве", наличия "творческого переосмысления событий" у которого не сможет отрицать даже И. П. Ерёмин; это говорится о летописцах, преемниках автора "Повести временных лет", первоклассного по тому времени обобщающего исторического труда. Неужели эту точку зрения разделяет и редакция "Трудов"?

О недостаточной методологической зрелости свидетельствует также комментарий М. О. Скрипль к "Повести о Савве Грудцыне". "Замысел повести, - пишет М. О. Скрипль, - дать образ молодого человека, порывающего связи сродным ему, но уходящим в прошлое миром" (т. V, стр. 226). Трудно понять, почему М. О. Скрипль полагает, что в 60-е годы XVII в. (такова предлагаемая им датировка памятника)

3 См. Н. Рубинштейн. Летописный период русской историографии. "Учёные записки" МГУ, вып. 93. "История", кн. I. М. 1946.

стр. 119
уходит в прошлое мир богатого купца устюжанина Фомы Усова, который "обычай имеяше... куплю деяти, отъезжая вниз Волгою рекою, овогда к Соли Камской, овогда во град Астрахань, а иногда и за Хвалынское море в Шахову область отъезжая, куплю творяше".

Известные сомнения вызывает и другая работа М. О. Скрипль. Опубликовав "Повесть о Петре и Февронии", проф. М. О. Скрипль посвятил ей специальную статью "Повесть о Петре и Февронии муромских и её отношение к русской сказке" (т. VII" стр. 131 - 167). Думается, что значительно больших результатов в раскрытии идейной первоосновы этой повести можно было бы достичь, исследуя её отношение не только к сказке, но и к действительности.

Создание повести М. О. Скрипль относит ко второй половине XV в, на том основании, что автор её воодушевлён идеей поддержки великокняжеской власти, "потому, - пишет М. О. Скрипль, - историческое прошлое его княжества представилось ему в новом свете: он почувствовал в нём и политическую и социальную борьбу и смог об этом рассказать, далеко уйдя от легенды" (стр. 166). Говоря о том, что автор повести, скорее всего житель Мурома, "принадлежал к наиболее демократическим слоям одной из тех социальных групп, которые во второй половине XV века стояли на стороне великого князя московского" (стр. 139), М. О. Скрипль вместе с тем полагает, что в "повести... претворено и сожаление о невозвратимом прошлом, сожаление об утерянной областной самостоятельности" (стр. 148). Такая противоречивость маловероятна в жизни, не чувствуется её и в повести.

Хочется подчеркнуть, что своими историческими корнями данная повесть восходит (как это отразилось и в традиции) к фольклору XIII века. Для Руси указанной поры вопрос о борьбе великокняжеской власти (а таковая сложилась и в Рязано-муромском княжении, см. т. VII, стр. 286) с некоторыми "злочестивыми" боярами, которые "сами ся погубиша" тем, что "кийждо бо от бояр в уме своем дрьжаше, яко сам хощет самодержец быти", был весьма актуален и широко отражён в летописании.

Типична для этой поры и другая коллизия, нашедшая отображение в повести: борьба боярства против князя под тем предлогом, что он женат на представительнице иного социального круга. В повести князь Пётр женится на "древолазца дщи", и бояре выступают против него, "нёотечества ради её". Достаточно вспомнить, например, галицкие события XII в., связанные с борьбой боярства против Ярослава Осмомысла, якобы из-за его брака на незнатной Настасье, и против его сына Владимира, женатого на попадье, чтобы не усомниться в возможности искать историческую первооснову повести в самом предании XIII века.

К тому времени и в жизни и в литературе обнаружилась уже вполне явственно тенденция, которая одержала победу в XV в., когда старинная повесть вошла в круг распространённой литературы.

Приведённые примеры заставляют утверждать, что одной из главнейших задач "Трудов" является усиление внимания к вопросам методологии.

Наконец, "Труды" не ведут должной борьбы против современной зарубежной буржуазной историографии, широко фальсифицирующей историю русской литературы (работы Д. Мазона и его приверженцев, О. М. Греке (И. Ярмолинского), Р. Якобсона и др.). Пока что "Труды" ограничились только критическим выступлением В. П. Адриановой-Перетц против клеветнических домыслов А. Мазона по поводу "Слова о полку Игореве". Однако недостатком этого критического выступления явился излишний его "академизм", между тем следовало дать и политическую оценку вылазки А. Мазона. Следовало также подчеркнуть большое политическое значение исследовательской деятельности советских историков литературы.

Подводя итоги, хочется пожелать историкам литературы скорейшего завершения перестройки и превращения "Трудов" в передовое историко-литературное издание, проникнутое боевым духом воинствующей партийности в науке.